Он улыбнулся. Ему было на меня наплевать. Уж лучше бы я молчала!

Этот человек был таким загадочным, что я ожидала услышать имя из тех, что слышишь во сне.

Но я обманулась.

— Скажи мне что-нибудь... Мне нужно знать, о чем ты думаешь, здесь и сейчас!

Я избегала того, чтобы назвать его по имени — оно еще не стало для меня привычным. Кроме Жана де Лафонтена, Жана Расина и Жана д'Ормессона, других Жанов я не знала

Он оставался совершенно бесстрастным, и я вновь толкнула его сжатыми кулаками.

Но что значили для него эти удары? Он был тверд, как камень, скала, бетонная глыба — и так же нем.

Почему он молчит? Почему не разговаривает? Может быть, его речь столь же банальна, как и его имя?

Слишком сильно нажимая на него, я рискую разочароваться. Итак, пусть тайна остается тайной.

Он с легкостью схватил меня за запястья и сжал их.

Я произнесла фразу, забытую со времен начальной школы:

— Ты злоупотребляешь своей силой.

Его губы слегка раздвинулись, словно он не мог сдержать усмешку. Затем, без всякого предупреждения, он поцеловал меня в лоб и быстро отстранился.

«Мерзавец!» — промелькнуло у меня в голове.

Вслух я сказала:

— Когда-нибудь ты заговоришь со мной, но я уже не захочу слушать!

Дверь за ним захлопнулась.

11 После любви

Ни шороха, ни шепота, ни разговора вполголоса, ни нежности, ни засыпания вдвоем, ни сигарет, лишь немного шоколада, приготовленного для него, грусть, накатившая волной, заставляющая меня беспокойно ворочаться с боку на бок — не слишком приятное ощущение...

Я еще раз повернулась, одурманенная, натянула на голову простыню, повторяя его жест, и снова оказалась под сводом палатки…

Простыни еще хранили его запах, и я вдыхала его. Он был особенным — кислород, углекислый газ; он пробуждал жизнь и гасил ее, давал надежду и отбирал — с каждым вдохом и выдохом.