Я вдруг испугалась этого своенравного старика, чьи пальцы по-прежнему были такими сильными и цепкими, и воскликнула, что не могу дать такого обещания. Что не хочу и не выйду замуж за Брока Маклина.

Он резко отбросил мою руку, и я сбила со столика чашечку, расплескав бледно-зеленый чай. Чашечка разбилась; Лиен, встав на колени у огня, принялась убирать черепки. Сожаление о разбитой посуде читалось в каждом ее движении. Когда я снова посмотрела на капитана, то увидела в его глазах неприятное выражение. "Он безжалостен и беспринципен", — сказал как-то мой отец, и теперь я понимала, что это правда.

— Натаниэль когда-нибудь рассказывал тебе о том, что случилось на борту "Морской яшмы"? — требовательно спросил капитан.

Я покачала головой и поняла, что не желаю слушать эту историю, какой бы она ни была.

— А ты хочешь, чтобы Натаниэль потерял свое доброе имя? Ведь твоего отца уже нет, и некому опровергнуть обвинение, а?

— Не понимаю, о чем вы. — Я пожала плечами. — Доброе имя моего отца говорит само за себя.

Старик безжалостно продолжал:

— Стоит мне только поведать, что произошло в первом рейсе "Морской яшмы"… Я ведь никому не рассказывал. Натаниэль был моим добрым другом. Я солгал, чтобы его спасти. Но, если ты мне откажешь, если не выполнишь мою волю, я всем расскажу правду. А это неприятная правда, детка. Она навеки погубит доброе имя Натаниэля, да и тебе, несомненно, повредит.

Я была потрясена и напугана, но во мне словно забил вдруг крохотный родник упрямства и я, осмелев, ответила:

— Если уж вы не рассказали раньше, то навряд ли расскажете это сейчас. А я не выйду за Брока Маклина ради сомнительного спокойствия.

Неприятное выражение глаз, так напугавшее меня, вдруг растаяло, и меня поразил внезапный хохот капитана. К моему удивлению, это был одобрительный, довольный смех, словно я сказала именно то, что нужно.