– Я...Я...

– Боже мой! А я-то думал, что этот молокосос воспользовался тем, что сильнее тебя. Но ты все время действовала с ним заодно, не так ли? Стало быть, это для тебя совсем не ново, ведь верно? – Казалось, Гил готов был ударить Оливию. – Боже милостивый! Ну, так со сколькими мужчинами ты переспала – ты, маленькая дрянь!

Пораженная такой негативной реакцией Гила и его столь грубыми вопросами, Оливия уставилась на него в молчаливом ужасе. Она сразу поняла, что зашла чересчур далеко. Желая во что бы то ни стало заставить Гила обращаться с ней, как с женщиной, она действовала на ощупь, вслепую, ни разу не подумав, что любой ее промах способен вызвать такое дикое возмущение с его стороны. Она должна сказать Гилу правду. Все можно вынести, но не это жгучее презрение в глазах, с каким он смотрит на нее.

– Я...

Однако он не дал ей договорить, прервав на полуслове. Голос его хлестал, словно бич.

– Избавь меня от подробностей, Оливия. Меня они совершенно не интересуют. Иди за своей сумочкой. Я отвезу тебя домой.

Обратный путь домой прошел в молчании. Оливия сидела, свернувшись калачиком, на переднем сиденье, охваченная болью и тоской. Она чувствовала себя униженной. Платье, казавшееся таким роскошным, теперь выглядело жалким и безвкусным. Все надежды, которые наполняли ее сердце, когда она покупала этот наряд, оказались разбитыми вдребезги. И никогда больше ее жизнь не будет такой безмятежной, как прежде.

Машина остановилась возле ее дома, но Оливия еще несколько секунд продолжала сидеть в оцепенении. Отказываясь верить, что вечер, от которого она ждала столь многого, может закончиться таким крахом, она протянула было руку к Гилу.

– Прошу тебя...

Он отпрянул, как если бы ее прикосновение вызывало у него отвращение.

– Я тебе уже сказал: я ничего не хочу слышать. А теперь – выходи!