Ида верит, что там находится новый зал. Она вечно всему верит. И ведь потому только, что ей досталась эта уродская кепка.

Она знает, как выглядят новые залы. Видела в Варшаве, когда была там с мамой и папой.

— Я знаю, нет там никакого нового зала, дядька. Я-то знаю, это все враки. И если, когда мы туда придем, там не будет нового зала, я все расскажу маме с папой.

Отличный день. Июнь, солнце, жара, четверг. Две маленькие шлюхи идут перед ним по дорожке парка. Черненькая — шлюшка для всех. Светленькая, пухленькая — только для него. Шлюхи, шлюхи, шлюхи. С длинными волосами, в тонких курточках, в брючках в обтяжку. Не надо было дрочить.

Светленькая, пухленькая шлюха оборачивается, смотрит на него.

— Нам нужно скорей домой. Мы будем ужинать. Мама, и Марвин, и я. Я проголодалась, всегда хочу есть после тренировки.

Он изображает улыбку. Им ведь это нравится. Тянется к кепке, которая у нее на голове, легонько дергает за козырек.

— Да мы мигом. Я же обещал. Почти пришли. Сейчас увидите, понравится вам или нет. Захотите ли вы там тренироваться. В этом зале пахнет новым, ты ведь знаешь, как пахнет новое?

Они заходят внутрь. Он уже три ночи спал здесь. Взломать дверь оказалось легче легкого. Подвал с отсеками, но в них всякий хлам: коробки с домашней утварью и книгами, детские коляски, книжные полки из ИКЕА, лоскутные половики, несколько торшеров. Хлам. Кроме тридцать третьего номера, почти в самом конце, где обнаружился детский велосипед, с пятью скоростями, черный. Он его продал за двести пятьдесят крон, целый подвал — и всего один паршивый детский велик.

Как только они входят в подвальный коридор, он хватает их за руки. Крепко держит обеих за руки, они кричат, как всегда, но он держит крепко. Он тут командует. Он командует, а шлюхи кричат. Он спал тут три ночи и знает, никто сюда не припрется, ни вечером, ни ночью. Дважды по утрам слышал шаги, кто-то пошебуршился в своем отсеке, и все стихло. Так что шлюхи могут кричать. Им так положено.