Вырвавшийся у него затем звук можно было принять за смешок.

– Значит, с вами как аукнется, так и откликнется, верно, мисс Петрофф? Веселенькую жизнь вы, должно быть, устроили своему папочке. Но все-таки извините меня: я не имел никакого права говорить, что вы избалованы.

– А почему вы так сказали? – Она постаралась создать впечатление, будто для нее это не важно, хотя, как ни странно, ее это интересовало.

– Не знаю. В вас есть что-то такое, из-за чего хочется сбить с вас спесь. Хоть на волосок или на два. Вы мне напоминаете одну бывшую знакомую.

Вот оно что. Она похожа на какую-то разочаровавшую его женщину! На женщину, обладавшую чем-то, что возбудило в нем аппетит! Найну это укололо. Она успела узнать немало таких, как он.

Но… Фэн держался более гордо, более уверенно, чем все эти… с претензиями на карьеру, которых отец вечно где-то откапывал. И Фэн больше тревожил чувства. Ах, если бы…

Нет. Даже думать об этом нет смысла. Найна мысленно встряхнулась и, лишь бы не молчать, спросила:

– А вы? Вас баловали?

В отражении в окне она увидела, как его лицо вдруг помрачнело. Затем он медленно потянулся, будто кот, готовый броситься на добычу. Но ответил он лишь:

– Нет, не баловали.

Ясно, большего из него сейчас не вытянуть. Человеку ее профессии легко отметить предел коммуникабельности. Он сказал, что хотел. И она тоже. Оставаться ей было незачем.

Так почему же она не пыталась встать? Потому ли, что ее приковало любопытство, вызванное его противоречивостью? Он чем-то напоминал ей отца, который считал, что люди, менее преуспевшие, чем он сам, обязаны ему послушанием. При этом невысоко ценил атрибуты успеха. Ей было интересно узнать, как Фэн добывает хлеб насущный. И что привело его на этот поезд. Но если спросить, ее интерес, вероятно, покажется ему… ну, не совсем поверхностным, а ведь это совершенно не соответствует действительности.

Впрочем, она была вынуждена признать, что как образец мужской психологии он представлял огромный интерес.