Увы, единственный способ, каким бюст Эммы может кого-то ослепить, это если выскочит проволочка из ее нулевого бюстгальтера и попадет этому человеку в глаз. Так что ей был просто необходим такой купальник.
Но, как обычно, вступила в действие единственная излишне развитая часть ее организма – чувство вины, и поход по магазинам остался несбыточной мечтой. Чувство вины у Эммы напоминало описание сердца в учебнике анатомии: большая мышца, сжимающаяся произвольно. Ощущение вины за то, что она оставляет Питера на целую неделю в его собственном доме, а сама поплывет по Нилу вместе с родителями, победило ее стремление купить бикини с лифчиком, увеличивающим грудь. Так что в магазин она не пошла, а вместо этого затеяла весеннюю уборку. Разумеется, Питер, который не заметит, даже если ему подать ужин прямо на столе, потому что кончились тарелки, на ее титанические усилия внимания не обратит. Однако по Эмминому «винаметру» целый день уборки можно засчитать как 55 процентов компенсации за то, что она едет в отпуск без своего возлюбленного мужа. Дорогой подарок ей не по карману, так что, если она в течение недели после возвращения будет готовить ему его любимые блюда на ужин, это можно посчитать компенсацией за остальные 45 процентов.
Увы, она забыла купить новые резиновые перчатки, так что теперь, после того как она драила унитаз с хлоркой, руки были сухими, как пережаренный цыпленок. Зато дом превратился в настоящий дворец – ковры чистые, туалеты сверкают и нигде ни одной не выглаженной тряпки. И тем не менее мать продолжала неодобрительно цокать языком по поводу единственного пятна во всей этой чистоте!
Эмма могла представить себе, как Питер утром открывает холодильник, берет коробку с салатом, ест его тут же, не отходя от дверцы, потом сует жирную коробку назад на полку и хватает апельсиновый сок на завтрак. Он обожал салаты из супермаркета и дико ненавидел лазанью. Но говорить об этом матери не имело никакого смысла. Анна-Мари О'Брайен и слушать не станет. Она никогда никого не слушала, кроме своего мужа, Джеймса П. О'Брайена, владельца небольшой компании, который руководил всем в пределах видимости и всегда – то есть абсолютно всегда – настаивал, чтобы последнее слово оставалось за ним.