Я повзрослел, стал сам себе хозяином, но понял, что и это не помогает, поэтому зажил глупой пустой жизнью. От застегнутых на все пуговки рубашек и притворной порядочности меня тошнило, и я бросился в другую крайность. Там, поверь, было тоже не особенно отрадно и тоже следовало носить выбранную маску — ловеласа и клоуна. Я тайно мучился, но со временем привык и к этому. И вот вдруг все резко изменилось… — Его лицо опять светлеет.

Лулу задирает голову и, касаясь его подбородка одуванчиками, ободряюще улыбается. Бобби со сдержанной нежностью, которой я никогда в нем не замечала, целует ее в макушку и треплет по голове Синтию. Та придвигает к себе коробку с конфетами, долго ищет какую-то определенную, находит и протягивает ее Бобби.

— Твоя любимая.

— Спасибо, Синтия, — смеется Бобби, переводит взгляд на меня и продолжает: — Все резко изменилось, когда я, хоть и уже устал ждать чудес, вдруг повстречал их маму.

Чувствую, что у меня напрягается лицо, всеми силами пытаюсь расслабиться, но не могу. Не подумайте, что мне так уж неприятно слышать о невестке. Я, наоборот, неожиданно для самой себя проникаюсь к ней уважением. Просто речи Бобби, хоть он об этом и не подозревает, очень уж живо напоминают мне о личных неприятностях. От них я вот уже почти месяц прячусь за сумасшедшей занятостью. А надо бы отставить все и посвятить им одним хоть часок.

Бобби, разумеется, неверно истолковывает мое напряжение.

— Знаю, Сара вам, особенно папе и Хэлли… — начинает он, но внезапно умолкает, очевидно щадя детские уши.

Я машу перед собой руками.

— Нет-нет, лично я…

Бобби жестом просит меня не продолжать.

— Не стоит, Джой. Сейчас в тебе говорят те же правила приличия: нельзя высказывать людям в глаза то, что им неприятно слышать. Особенно брату, с которым так или иначе придется знаться всю свою жизнь.

— Да нет же, ты не понимаешь…