Теперь результатами изысканий воспользуются другие. И не кто-то, а Клаудия, которая, по определению Берти, относилась к категории «лизунов» — то есть тех особ, кто готов доказывать свою преданность начальству любыми, даже самыми сомнительными способами.

И, что самое интересное, комар носа не подточит! Никто из директората никогда не обвинит профессора Вансберга в том, что он исповедует принцип личных симпатий. В их научном бюро не может быть собственных и независимых изысканий — здесь не частная лавочка, и пусть каждый сколь угодно мнит себя Эдисоном, он выполняет распоряжения начальства. А Декстер и Берти в самом деле оконфузились на конференции, доклад не представили, фактически подставили бюро. Так что формально шеф абсолютно прав…

Так она думала, пока Клаудия, с блеском торжества в глазах, сидела напротив, не собираясь никуда уходить. Хотя испариться на ее месте было бы сейчас правильным решением. Выдержка выдержкой, но…

И когда Клаудия, посмотрев на часы, поспешила к себе, Берти Рейн выскочила из кабинета, забежала в дамский туалет, где заперлась в кабинке и все-таки разрыдалась.

Не сдерживая себя, ревела, как девчонка. Как школьница, провалившая все мыслимые экзамены. Бумажные платочки не справлялись с потоком слез.

Щелкнул замок входной двери, раздались шаги, клацнул замок соседней кабинки, и Берти пришлось на десять минут (они показались бесконечными) затаиться, хотя позывы к рыданию никуда не исчезли. Она давилась слезами, меняла намокавшие платочки один за другим. Скопившееся за месяц напряжение, казалось, желало излиться в один момент. И когда опять послышались удаляющиеся шаги, затем щелчок и снова тишина — Берти громко заплакала, хотя уже и не так горестно, как в первую минуту.

Уже несколько успокоившись, она не стала приводить себя в надлежащий вид — глаза красные, лицо опухшее, и ничего с этим не поделаешь. Все увидят — ну и пусть! Не отсиживаться же до вечера.