Он закрыл глаза, и ее образ тотчас возник перед его мысленным взором. Волосы ее по-прежнему черным водопадом струились по спине, по гладкой коже, напоминающей бархат. Если в ней что-то и изменилось, так это только глаза. Исчезла прежняя задиристость.

Трэвис допил пиво, выбросил бутылку и взял другую. Мне надо бы хорошенько надраться, чтобы стереть Фрэнни из памяти. Забыть, как она стояла передо мной в коротенькой голубой ночной сорочке. Потому что с тех пор, как я снова увидел ее, сладостные воспоминания о далекой ночи не дают мне покоя. Ее стройные ноги, переплетенные с моими, тугие груди, дурманящая бархатная кожа…

Он встал из-за стола. Черт бы ее побрал. Похоже, даже если он напьется, все равно мысли о Фрэнни не перестанут терзать его.

Войдя в спальню и даже не потрудившись включить свет, он снял джинсы, стянул тенниску и направился к кровати. Но вместо этого оказался у окна… у того самого, что когда-то смотрело прямо на спальню Фрэнни.

Сколько раз в те далекие дни юности я сидел здесь и смотрел, просигналит ли мне Фрэнни! И как только замечал мигание фонаря в ее комнате, украдкой выбирался из дома, стараясь не разбудить мать и сестер, – бегом на кукурузное поле, место наших свиданий.

Трэвис попытался точно припомнить, когда же он понял, что любит Фрэнни. Теперь было трудно установить этот миг. Казалось, он родился с любовью к ней.

Горестно вздохнув, Трэвис задернул шторы и бросился на кровать. Та Фрэнсин Уэбстер, которую он любил, юная девочка, за которую дрался, с которой вместе мечтал о будущем счастье, ушла.

Теперь она женщина, мать… у нее своя судьба и своя жизнь, в которой для него нет места.

Я ненавижу ее! Ненавижу за то, что я не остался ее единственным возлюбленным, за то, что все эти годы она жила вдали от меня, за то, что нашла другого, кого полюбила и кто стал отцом ее дочери.