Она взглянула на свою лампу. Затем медленно, осторожно, она начала стаскивать свою правую перчатку, палец за пальцем.

— Могу я помочь Вам с лампой? — спросил Гил, немного испугавшись, обнаружив, что его голос понизился до рычания. Было нечто невыносимо эротичное в том, чтобы наблюдать, как она медленно, очень медленно снимает перчатку.

Она тихо засмеялась. Керр заметил, что она не из тех женщин, которые хихикают. Наконец, она стянула свою перчатку, обнажив кисть, такой же красивой формы, как и её губы.

— Не следует иметь дела с масляными лампами в перчатках, — проговорила она, прикручивая фитиль. — Это опасно.

Свет мигнул, бросая последний отсвет на её сливочно-белую шею, и погас. Теперь карета освещалась лишь мерцанием света, проникавшего сквозь опущенные шторки, в то время как экипаж с грохотом катил по Лондону.

Гил сидел мгновение в темноте, ощущая всеми чувствами каждое движение женщины. Она снимает свою левую перчатку, если он не ошибается.

— Я не стану заниматься с тобой любовью в карете, — внезапно сказал он.

Смех Эммы был столь неприличным, что едва не лишил его контроля и не заставил его броситься на её сиденье.

— Mon Dieu

— Могу только сожалеть о потере моей памяти, — сказал Керр, совершенно серьёзно. — Могу я подержать твои перчатки?

Он наклонился вперёд.

— Разумеется, — сказала Эмма, роняя перчатки прямо ему в руку.

— Ты видишь, как кошка, в темноте?

— Нет, но я привыкла к этому, поскольку провела много времени за кулисами театра. В театрах задняя часть не освещается, чтобы не быть на виду у зрителей.