— Извини, но мне ее жалко. Ничего не могу с собой поделать. Пусть лучше у меня в сумке полежит…

— Кого тебе жалко, Ирик? — едва заметное раздражение вдруг проскользнуло в его голосе. — Это простая магнитофонная лента. Это не человек, а кассета. Ей абсолютно все равно, где лежать, понимаешь?

— Понимаю. Только мне не все равно. Какая тебе разница?

— Никакой. Просто я не люблю, когда ты начинаешь говорить разные глупости. Тебе ведь не пять лет, дорогая…

— Ну ладно, давай не будем ссориться, — ответила она мягко. — Знаешь, я давно уже хотела ее купить. Столько магазинов обошла, а нигде не попадалась. Мне просто очень хочется ее послушать…

— Ты ее что, сейчас слушать будешь? Здесь, в машине?

— Если ты не хочешь, я могу вернуться домой и слушать ее дома. А в машине ты будешь наслаждаться обществом своих зеков, — не сдержалась Ирина. Сняла желто-синюю кепку с головы, бросила на заднее сиденье.

— Ладно, — почувствовав, что снова назревает ссора, Андрей взял себя в руки. — Слушай, если хочешь. Мне все равно. И поехали уже, нас ведь ждут…

Машина тронулась. Некоторое время они ехали молча, пытаясь успокоиться.

— Ну что же ты, — Андрей наконец нарушил напряженную тишину. — Слушай, если хочешь.

Забрал кассету у нее из рук, достал из обложки. Магнитофон, проглотив ее, приветливо и радостно замигал эквалайзерами. Ирина покосилась на него с неприязнью: тоже делает вид, что вполне доволен. Интересно, какой-нибудь «Владимирский централь» он проглотил бы с меньшим энтузиазмом?

«Non, rien de rien, non je ne regretter rien» — зазвучал неповторимый голос.

Первые же звуки заставили ее отвлечься от неприятных мыслей. Пела Эдит Пиаф, и перед глазами вместо пыльной дороги, равнодушно убегающей вдаль, возникли узкие парижские улочки. Она легко представила себе его, этот Париж, так ясно и отчетливо, словно и сама в этот момент оказалась там.

Голос Андрея, прозвучавший рядом, в картину Парижа почему-то не вписывался. Ирине пришлось на некоторое время вернуться из своих фантазий в реальность.