Губы Дженни скривились. Сеньора Сандерс никогда не носила по месяцу одно и то же грязное платье, не платила — да еще с благодарностью! — пятьдесят центов за право спать на полной насекомых кровати, не страдала от волдырей на ногах. Дженни заключила бы пари на половину оставшегося ей времени, что Маргарита Сандерс никогда не испытывала недостатка в еде и не готовила ее для себя. В ее хорошенькой головке не было забот более серьезных, чем необходимость решить, какое платье надеть для следующего выхода на люди.

Дженни сплюнула прямо на пол, как бы избавляясь от вкуса зависти во рту; потом она поглядела на свою шикарную посетительницу — как та восприняла этот жест.

Но сеньора Сандерс, казалось, не обратила на него ни малейшего внимания: закрыв от боли свои темные глаза, она снова кашляла в испятнанный кровью платок.

Когда приступ прошел, грудь сеньоры Сандерс еще долго двигалась под кружевным лифом платья — женщина боролась за более глубокий глоток спертого воздуха.

— Завтра в пять тридцать утра, — заговорила она наконец, справившись с дыханием, — отец Перес прибудет выслушать вашу последнюю исповедь.

— Скажите ему, чтобы спал спокойно. Я не католичка.

— Он будет одет в сутану до пят с большим капюшоном. Охрана его ждет. — Маргарита прижала руку к впалой груди и глубоко вздохнула. — На самом деле это будет вовсе не отец Перес. Это буду я. Мы с вами поменяемся местами. — Ее взгляд скользнул по грязным брюкам Дженни и по надетой на нее мужской рубашке большого размера, также покрывшейся за месяц грязными пятнами. — Командиру, парню придурковатому, сообщили, что вы не хотите, чтобы стрелковый взвод видел ваше лицо, когда вы будете умирать, и поэтому потребовали для себя капюшон. Солдаты приняли это известие с облегчением, потому что они не привыкли стрелять в женщин. Договорились, что отец Перес принесет с собой запасной капюшон.