Мышцы его лица были напряжены, словно он старался как-то справиться с собой. Элен не понимала, что с ним, и не хотела этого знать. Она только слегка повернулась, чтобы его длинным пальцам было легче справиться с застежкой белого лифчика, неромантичность которого теперь уже не смущала ее. Обычно она легко тратила деньги на элегантные наряды, чтобы сделать приятное Эдуарду и соответствовать стилю, который ему нравился, но какая-то пуританская черточка ее натуры заставляла ее тщательно выбирать вещи, которые не выставлялись напоказ. Элен предпочитала строгое белое белье, длинные хлопчатобумажные ночные рубашки, поскольку знала наверняка, что ни один мужчина, а уж тем более Эдуард, не увидит ее полуодетой. И вот теперь…

И вот Элен почувствовала, что застежка расстегнута, и испытала неизъяснимую радость. Он хотел, чтобы она полностью расслабилась, и действительно добился этого. Она стала легкой как пушинка, плыла, парила в воздухе, а огонь, мерцавший в глазах Эдуарда, его пристальный, обжигающий взгляд – словно он смотрел на самую желанную женщину в мире, – легкое подрагивание уголков его твердых губ вряд ли способствовали ее возвращению на землю…

И руки Элен сами собой, помимо ее воли, обвились вокруг его шеи, пальцы утонули в густых темных волосах, и она увидела, как его взгляд меняется, серебро глаз подернулось дымкой, а голос, глухой и мягкий, как растопленный мед, произнес ее имя:

– Элен… любимая.

Их губы слились, и душа женщины превратилась в яркий факел светящегося пламени. Отдавая свои губы во власть его поцелую, Элен теперь знала, что поступила правильно, что она рождена для этого мужчины и занимает место, принадлежащее ей по праву. И она уже не думала скрывать, как велико ее желание быть с ним. Ее губы дразнили и требовали, тело стало мягким и податливым. Элен жадно тянулась к нему, боясь только одного – что это блаженство вдруг может кончиться.

Наконец Эдуард оторвался от ее губ, чтобы перевести дыхание и обнять ее с первобытной, страстной одержимостью.