– Ё-моё, ну и помойка, – громко сказал Юрий, приветствуя новый день, и рывком поднялся с дивана.

Прилив бодрости, случившийся с ним при виде чистого неба и солнечного света, нельзя было упустить, и для начала Юрий настежь распахнул форточку. В прокуренную комнату ворвалась струя прохладного весеннего воздуха, желтые от осевшего никотина тюлевые занавески испуганно колыхнулись, а обрывки бумаги, которой Юрий осенью опрометчиво заклеил не только окно, но и форточку, с громким шорохом затрепетали на сквозняке.

Обеспечив приток кислорода, Юрий принял упор лежа и отжимался от пола до тех пор, пока не почувствовал одышку. Это случилось где-то в начале второй сотни отжиманий, и Филатов отметил про себя, что пребывает в отвратительной форме и что с этим необходимо что-то делать. Придя к такому выводу, он сбегал на кухню за веником и мусорным ведром и в течение добрых полутора часов вкалывал, как вол, разгребая свинарник, образовавшийся в квартире за то время, что он лелеял свою хандру.

Только после того как вся квартира (восемнадцать квадратных метров жилой площади, тесная кухня и прихожая размером с задний карман дамских джинсов) засияла первозданной чистотой, прямо как казарма в конце парко-хозяйственного дня, Юрий принял горячий душ и побрился, вставив в станок новенькое лезвие. Приведя себя таким образом в приличное состояние и натянув новые, ни разу не надеванные трусы, лохматый после душа Юрий босиком прошлепал на кухню, закурил первую в этот день сигарету и стал варить себе кофе.

Форточка на кухне тоже была открыта настежь, по спине тянуло холодным сквозняком, снаружи доносилось пьяное чириканье воробьев. Следя за кофе, чтобы не убежал, Юрий вдруг подумал, что понятия не имеет, какова продолжительность воробьиной жизни.