"Здравствуй, уважаемый Елисей Егорыч! С поклоном тебе и твоей семье, пожеланиями здоровья, крестница твоя Агафья Еремина. Ты, Елисей Егорыч, меня не помнишь. Живу я в соседстве с матушкой твоей Лизаветой Петровной. Совсем плоха Лиза. До Пасхи не протянет, — сказал доктор. Просила Лиза отписать тебе и Егору Ивановичу. Пусть приедут. Перед смертию у Елисейки и Егора прощения попрошу. А я скажу, отмолила она грехи свои. Война виновата. Ежели, ни немец проклятый, жить бы вам вместе. Стоял бы сейчас с Егором и детишками у постели матери", — читал, взволновано Сева, с трудом разбирая каракули. С каждой строчкой сердце билось сильнее, и, хотя имя — отчество не его, интуитивно почувствовал: письмо ему. Елисей Егорыч — он!

Сколько Сева себя помнил, жизнь была связана с детским домом. Сейчас перед глазами неожиданно всплыли смутные картины деревенской улицы: большая худая собака и такая же худая и злая женщина. Она беспрерывно давала подзатыльники. Возможно, читал где-то, или видел в кино? Никогда раньше память не возвращала к этим картинам, а теперь вдруг вспомнилось.

Случалось, детей забирали из детского дома. У кого-то нашлись родители, братья с сестрами, родственники. Другие, уже взрослыми, через Всесоюзный розыск и радио Агнии Барто нашли близких. Севе не повезло. Во всех документах писал "родители погибли в войну".

Спор о новых расценках незаметно угас, и Костя повернулся к Севе.

— Кому письмо, разобрался?

Сева молча протянул его Косте, он долго читал, а потом передал Володе.

— Какая — то ошибка. Не могла 28 лет молчать.

— И я не понимаю. Елисей Егорыч… Я Всеволод Иванович.

— Что касается Иваныча, и я, и Юрка — все мы Ивановичи, а вот с именем не увязка, высказался Володя, продолжая разбирать каракули послания. — Деревня Васильевка и фамилия Васильев, в этом что-то есть. Не думаю, случайное совпадение.

Отставив производственные проблемы, ребята переключились на обсуждение загадочного письма.