— Тебе письмо! Поезжай сейчас же! Разберись, — подвел итоги обсуждению Володя. Костя опять взялся за гитару и запел "Мама, милая мама". Сева посмотрел на часы.

— Поздно. Завтра отпрошусь и махну, — согласился он. — За тысячи километров мотался, а тут под боком, два часа езды. Володя разлил остатки водки по стаканам и провозгласил:

— За твою маму! Дай Бог, чтобы судьба, улыбнулась тебе!

— За встречу! — отложив гитару, прибавил Костя.

Ребята посидели еще и разошлись. За окном давно наступила ночь. Оставшись один, Сева заново перечитал письмо. Ни о чем, кроме как о завтрашней встрече, теперь не думалось. Ругал себя, что не вскрыл конверт сразу, возможно сегодня успел бы съездить. Представлял, как выглядит больная мать. "Письмо шло несколько дней, успею застать живой? Кто такой Егор Иванович? Очевидно отец, раз назвали в письме Елисеем Егоровичем. Всеволод или Елисей в деревне не разбираются" — размышлял он, и не находил себе места. Выпить бы, да все кончилось, а выходить под дождь, не хотелось. Рано лег и долго не мог заснуть. Вспоминался детдом, друзья. Снова мелькнула картина деревни и собака, худая женщина, хворостиной стегающая его.

***

Старый львовский автобус трещал, грозил развалиться, переваливался с боку на бок на разбитой проселочной дороге. В проходе в такт звенели бидоны из-под молока, катались коробки и кошелки, возвращающихся из райцентра, деревенских пассажиров. Второй час трясся Сева в автобусе. Сорваться с работы удалось лишь после обеда. Всю дорогу думал о предстоящей встрече, вспоминал другие поездки. Сколько их было! Списывался каждый раз, все сходилось, оставалось обняться с матерью или отцом, а в последнюю минуту выяснялось — ошибка.

За окном начинало темнеть, когда, перед очередной остановкой, водитель громко объявил:

— Васильевка, бабоньки, не проспите!

— Уснешь с тобой, — незлобно ворчали бабки. — Всю душу вытряс на своей таратайке.