Попутчицы из автобуса помогли найти дом Агафьи Ереминой, что прислала письмо. Она не удивилась Севе, будто знала, приедет сегодня.

— О, какой вымахал! Помню пацаненком. Встретила бы, ни за что не узнала. Наш участковый подсказал, как найти, и, смотри, — приехал. Писала, не верила, дойдет письмо. Да что я с тобой все балакаю. Пошли к Лизе.

Еремина привела Севу в избу матери. Из-под грязного абажура с кистями, едва светила тусклая лампочка, перед иконой коптила лампадка. В полумраке Сева с трудом разглядел больную. Елизавета Петровна лежала на железной кровати, с когда-то блестящими шарами на спинках, придвинутой к стенке. Агафья Никитична силой усадила Севу на краешек, не первой свежести простыни, у изголовья больной.

— Ганя, поверни меня, — еле слышно попросила она.

Никитична развернула больную, чтобы могла видеть сына.

"Неужели мать"? — Увидев старую женщину, назвавшуюся матерью, Сева смутился и не знал, как держаться. Родственные чувства не отзывались в душе. Тяжелый затхлый запах, давно не проветриваемого помещения, полумрак, убогая обстановка — всё вызывало протест.

— Почему решили, я ваш сын?

— Елисейка! Елисеюшка! — шептала женщина. — Я твоя непутевая мать. Прости… Не надо было звать, не надо… Не стерпела. Прости… Прости сыночек! — Она замолчала.

— Да, да… Я все понимаю, — прошептал Сева, тронутый мольбой женщины, в которой едва теплилась жизнь. Сыновние чувства не проснулись в нем, переполняла лишь жалость. Мать она, или не мать, перечить в такую минуту жестоко.

— Все будет хорошо. Лежите.

Больная опять зашевелила губами, Сева с трудом разбирал слова.

— Не хотела позора, Елисейка. Затравили тебя в деревне.

— Злые люди, — подтвердила Никитична. — Симпатичный трехлетний пацаненок был, а люди, показывая на тебя, кривились — немецкое отродье, фрицево семя.