Я съела ленч в обществе старой подруги по колледжу и покинула квартиру до прибытия почтальона; по субботам корреспонденцию приносили не раньше полудня. Вернувшись домой к четырем часам, я едва не забыла заглянуть в почтовый ящик; там меня ждал авиаконверт с адресом, выведенным под французскими марками знакомым неровным почерком. Смешав запретный джин с тоником, я сбросила туфли и забралась на диван с ногами. С бокалом в одной руке и письмом Джины в другой я устроилась поудобнее, вживаясь в мою старую роль умудренной жизненным опытом наперсницы, философа и друга.

Начало письма было обычным. Джина называла его «короткой запиской».

«...Ограничусь сегодня этой короткой запиской, дорогая, поскольку у меня голова идет кругом от дел, я должна быть одновременно в трех разных местах. Так сложно поспевать повсюду! Иногда мне хочется стать такой, как ты, дорогая, честное слово, иметь приличную постоянную работу с твердым окладом, такую, как у тебя, уютную крошечную квартирку с видом на Манхэттен. Иногда я испытываю желание снова оказаться в Нью-Йорке с его закусочными, бистро, барами и раскаленными тротуарами, потому что, несмотря на все здешнее великолепие, блеск и ухоженность, тут беспрестанно льет дождь, французские мужчины то и дело норовят ущипнуть в метро твой зад. Кстати, о мужчинах. Я совсем недавно обнаружила совершенно потрясающий экземпляр, не имеющий ничего общего — приятное разнообразие — с миром моды и фотографии, он даже не француз; признаюсь, дорогая, последние шесть месяцев я занималась тем, что завлекала местных мужчин и отбивалась от них; за это время я вполне созрела для чего-то нового. Этот бриллиант — англичанин, хотя и не из тех, кто носит котелки или прогуливается по Карнаби-стрит (оказывается, существуют и другие!). 

Его зовут Гарт Купер. Он, кажется, не женат, хотя я не представляю, каким образом ему удалось продержаться до тридцати пяти — у него нет никаких изъянов, я установила это во время нашей поездки за город.