При мысли о приюте Элизабет прежде всего вспоминался звон колокольчика. Колокольчик разбудил ее в первое утро. Она до сих пор помнила этот непривычный звон и свой испуг и замешательство. Вскоре она поняла, что у Хенриетты Филдинг все делается по звону колокольчика. Колокольчик звонит — и все встают, идут есть или учиться. И всегда в тишине. Мисс Хенриетта была верным слепком своих викторианских времен — она основала приют в 1890 году, и викторианские правила внушались сиротам-воспитанницам прежде всего.

Они даже присутствовали в виде вышивок — девочек учили шитью и вышивке, — оправленные в рамки, развешанные по стенам практичного, но отвратительного зеленого цвета. «Молчание — золото» висело в спальнях. «Семь раз отмерь — один раз отрежь» — в помещении для шитья. «Чистота — прежде всего» глядело на них с гладких плиток викторианских ванных комнат.

Девочек учили жить по этим правилам, и горе тем, кто осмеливался ослушаться.

Элизабет многому научилась в приюте Хенриетты Филдинг, а освободившись, как она это потом называла, легко рассталась с большинством навыков. Например, с привычкой к совместной жизни. С тех пор она никогда и ничего ни с кем не делила. Одиночество драгоценно, уединение превыше всего. И никаких колокольчиков. У дверей ее квартиры висел молоток, не колокольчик. Она ненавидела звон…

Вдруг она поняла, что и в самом деле слышит звон.

Харри прервал работу, подняв голову, с кисточкой в руке прислушался:

— Слышишь, да? Это звонят в Темпест-Кей. Там всегда звонят в колокол, если кто-то из членов семьи умрет. И Не перестают звонить до самого конца похорон.