Он снова принялся за работу, спросив только:

— С тобой все в порядке, детка?

Элизабет побледнела, ее светлая кожа приобрела зеленоватый оттенок. Харри заметил дрожь, пробежавшую по ее телу.

— Я ненавижу колокола… Особенно погребальный звон. У меня от него мурашки.

Харри удивился. Он уже давно считал, что она не способна на что-либо реагировать. Всегда слишком хорошо контролирует себя. Но сейчас с ней явно было что-то неладно.

— Что же, — сказал он с сочувствием, но вполне прозаично. — Придется тебе потерпеть. Большой Человек умер… и его люди оплакивают его. Знаешь, его ведь называли «королем»… вряд ли они прекратят бить в колокол из-за тебя.

Он усердно трудился над ее лицом.

— Ты, наверное, потеряла кого-то из близких?

Это оказалось бы еще одним сюрпризом. Харри готов был поклясться, что ей наплевать на всех на свете.

Она помолчала, затем произнесла:

— Мне некого терять.

— Как! Ты совсем одна на свете?

— Совсем.

— А нас целых восемь человек, — ответил он весело. — Так что иногда хочется, чтобы было поменьше!

Он остановился.

— Я положил три слоя тона. Конечно, считается, что хватит и одного слоя чудо-грима, но нам-то с тобой лучше знать, правда, детка? К тому же Пит, как всегда, будет во что бы то ни стало добиваться совершенства.

И тебе придется то и дело нырять в воду, как чертику на веревочке.

Он взял увеличивающее зеркало и подал ей, чтобы она могла взглянуть на себя. Она бесстрастно изучала его, как всегда превосходную, работу. Она золотилась и сияла. Тушь удлинила ее и без того длинные ресницы, и осененные ими удивительные глаза, зеленые и бездонные, таинственно мерцали. Черты ее были искусно подчеркнуты тенями, широкие, изящно очерченные губы манили соблазном.

Она коротко кивнула.

— Замечательно.

Все-таки она странная, подумал Харри. Он ни разу не видел в ее взгляде восхищения собственной красотой. Как будто это механизм, который нужно наладить и за которым требуется уход, чтобы хорошо действовал.