Элизабет была уверена, что может на него положиться.

А тело притворялось, оно не было мертвым, просто спало. Ждало подходящего мужчины, его рта, его рук, его плоти. Элизабет наконец познала трепетную, восхитительную жизнь тела...

Так вот что, догадалась она, лежа всего в нескольких дюймах от Дэва Локлина, делает его неотразимым. Он полон жизни. Всегда в ее гуще, так плотно вплетен в ее сложный узор, что кажется неотделимым от нее. Он обладает всем тем, чего лишена она. Он действующее лицо, а не зритель, в нем бурлит сила, бросающая вызов жизни и торжествующая в борьбе. Жизнь в его фильмах бьет через край. Он наполняет их людьми, мириадами красок и звуков, массой жизненных переплетений. Так он наполнил и ее прошлой ночью. Наполнил не разбухшим куском плоти, как она ожидала, а частью самого себя, такой же живой, как он сам, продолжением себя.

Даже и теперь она не могла отделаться от охватившего ее тогда изумления. Она дотрагивалась до него не из покорности, а безотчетно, с любовью, она смутно припоминала, что хотела ощутить его не только руками, но Дэв мягко отвел ее голову в сторону, сказав: "Нет.., не сейчас.., это не для меня, для тебя".

Неужели то была она? Она? Вместе с одеждой Элизабет Шеридан сбросила с себя все запреты и погрузилась в безбрежное море чувственности. Невероятно.

Этого не может быть. Но было. Она напрасно пыталась вырваться из заколдованного круга, в центре которого был наблюдавший за ней и терпеливо ждущий Дэв Локлин.

"Пинта" весь день недвижно стояла в сверкающем бирюзовом пространстве, впитавшем в себя все краски с измученного зноем, побледневшего, выцветшего неба.

Солнце неотвратимо вершило свой бег, однако жара не спадала, но, напротив, усилилась, и постепенно линия горизонта подернулась дрожащей багровой дымкой, словно по бледному небу разлился кровоподтек. Водная гладь застыла. Они лежали под гигантским сводом, где гулко отдавался каждый звук.