Элизабет казалось, что если она закричит, сделает резкое движение, то тишина даст трещину, расколется на части. Ее нервы были напряжены до предела, и, когда она поняла, что больше не выдержит того молчаливого, жесткого давления, которое Дэв на нее оказывал одним своим присутствием, она вскочила и, по-тюленьи перевалившись через борт, нырнула в воду, которая мягко расступилась, не охладив ее пылающей кожи. Она плыла быстрым кролем, делая вдох на каждом третьем гребке, пока ее руки не налились свинцом, а мышцы ног не задрожали, словно крылья запутавшейся в силках птицы. Каковой, размышляла она, отдыхая на спине, она и оказалась.

В Дэве было что-то неумолимо жестокое. Тихим голосом он говорил ей вещи, от которых у нее сжималось сердце. "Ты не то, что о себе думаешь", сказал он.

Да, это так. Она только что это поняла. Но как он узнал об этом?

"Это для тебя.., не для меня", - сказал он. И он заранее знал: то, что она почувствует, доставит ему куда более острое наслаждение, чем то, которое он испытал бы один. Как назвать эту силу? Элизабет пронизала дрожь. В теплой, как в ванне, багамской воде она похолодела от страха. Кроме того, что она узнала и продолжала узнавать о себе, Элизабет мгновенно усвоила еще одну очевидную истину: она боится Дэва.

Далекий звук голоса вернул ее к действительности.

Приподняв голову над водой и прикрыв глаза ладонью, она различила на палубе отчаянно махавшую руками фигурку. Пора возвращаться. Медленно, неохотно она поплыла назад. Вскоре до нее донесся голос Дейвида:

"Быстрее! Барометр падает, и Дэв решил возвращаться назад".

Пришлось запустить мотор, и его шум грубо нарушил плотную бархатную тишину. Пока они плыли, небо из блекло-лилового постепенно стало темно-бирюзовым, затем зловеще-фиолетовым и наконец угрожающе-багровым.

Яхта и шторм мчались к острову наперегонки.

Шансы были равны. Едва Дэв провел "Пинту" через рифы, как разразилась буря. Они вбежали в коттедж, промокнув до нитки.