— Да, я дикарь и не хочу изучать мерзкие законы богемы! Не знаю и знать не хочу!

Филипп кипел от возмущения. Перед его мысленным взором стояла тонюсенькая Маргарита Дюваль и, глядя снизу вверх кроткими шоколадными глазами, словно молила о защите. Она была из тех малышек, которые любого мужчину делают Голиафом, призывая его на помощь своей женской слабости.

Видя, что Филипп разозлился не на шутку, Санди остыла. Ей совсем не хотелось ссориться. Поддавшись обиде, она и сама наговорила обидных вещей. Хотя задело ее многое, и в первую очередь то, что, защищая какую-то едва знакомую актрису, Филипп не щадил ее, Санди, и бил наотмашь. Но она не собиралась с ним сражаться. Глупостью было уже то, что она поддалась обиде, но ошибку повторять не собирается.

— Прости, Филипп, если задела тебя. Я этого не хотела, — сказала она примирительно. — Ты по-рыцарски бросился отстаивать честь женщины, а мы, шотландцы, ценим добродетель, какой бы старомодной она ни выглядела. Другое дело, что ты очень скоро поймешь: копья тут ломать не из-за чего.

Филипп усмотрел в ее словах скрытую насмешку и выпад против мадемуазель Дюваль, но пошел на мировую. Он был крайне недоволен собой. Недоволен, что едва не поссорился с Санди, показав, насколько увлечен девочкой с шоколадными глазами.

А девочка заинтересовала его, и даже очень. Робость и почтение, с какими она смотрела на Филиппа, сразу его расположили, и он взял Маргариту под свое покровительство. Состояние для него новое, лестное, оно мгновенно раскрепостило Филиппа. Почувствовав себя искушенным в жизни многоопытным зубром, он непринужденно шутил, удивляясь сам себе. Он и не знал, что может быть настолько галантен, так остроумен...

А с Санди... Самолюбивый Филипп не любил оказываться в уязвимом положении, а сейчас стал уязвим вдвойне. Есть от чего прийти в раздражение. Раздражение не проходило, но он постарался его скрыть.

— Это ты меня извини, Ди, — криво усмехнулся Филипп, — сам не знаю, с чего я так раскипятился. Ты, наверное, права, я настоящий дикарь.