– Не так плохо, Ангел.

Впрочем, не так уж она глупа. Глаза у нее увлажнились, в них появилось отчаяние.

– Мне так жаль… Простите меня. Мне нужно ненадолго на свежий воздух.

– Ангел!

Она не ответила. Она уже вышла из кухни.

– Подожди же секунду.

Распрямив плечи, она лишь ускорила шаг и вышла на тропинку. Сосновая хвоя зашуршала под ногами. Дэн догнал ее и прижал к ближайшей сосне.

– Стой.

Это слово прозвучало по-полицейски решительно.

Только тогда она остановилась. По щекам текли слезы.

– Зачем?

У него сжималось сердце, когда он смотрел на нее, страдающую, с горящими щеками, с опущенными руками. Давно он не видел плачущей женщины, – если не считать несчастных беглянок, пойманных и ожидающих решения своей судьбы.

Даже в детстве слезы были для него диковиной. В доме его приемных родителей плакать не полагалось. Выплакаться – в случае необходимости – можно было разве что ночью, в постели. И беззвучно.

Он смахнул слезы с ее щек.

– Ангел, яйца – это же ерунда.

– Для меня – нет.

– Да всем случается споткнуться.

– Даже вам?

– Постоянно.

Она опустила глаза.

– Я же не только о завтраке.

Дэн взял ее за подбородок и приподнял ей голову.

– Тогда что же?

Сквозь ветки сосны солнце освещало ей лицо, бросая на него светлые пятна. И она ответила:

– Моя память. Дэн, я боюсь.

– Естественно.

– Мир сейчас кажется чересчур огромным. – В ее взгляде читалась мольба о понимании, об утешении, об ответах на ее вопросы – или обо всем сразу. – А если я никогда ничего не вспомню?

– Ангел, иди сюда.

Отбросив всякое благоразумие, он притянул ее к себе, крепко сжал и вдохнул ее свежий запах. Никогда он не относился к типу утешителей, но эта женщина нуждалась в утешении.

Она опустила голову ему на грудь, он осторожно гладил ее по спине, и она тяжело дышала при каждом его движении. Ему захотелось попросить ее не дышать так шумно, не прижиматься так, но вместо этого он зачем-то произнес глупейшее обещание: