Она оглядела табор и не заметила никого, кто бы отрицательно отнесся к ее словам. Обласканный Оуэн не настаивал на наказании, однако выразил сомнение, способна ли Надя внести нужный залог, если всю ее родню отправят за решетку. Единственное, с чем не могла смириться цыганская душа, — это потеря свободы.
Оуэн пристально посмотрел на Надю и, найдя, что его слова произвели нужный эффект, покачал головой в знак согласия. Он не требовал от этого ангела каких-либо извинений. Она не сделала ничего плохого.
Когда же Цола и Саша подошли к нему и вручили смятые долларовые купюры и серебро, он почувствовал себя так, словно сам их обокрал. Глядя на широко раскрытые глазенки детей, он вспомнил, что, по словам Саши, половина денег была потрачена на еду. Сколько же продуктов можно было купить на те сто двадцать долларов, добытых их матерями с помощью обмана у его семидесятидвухлетней тетушки?
Надя заметила его колебания.
Оуэн стыдливо засунул деньги в карман, подумав, что тетя Верна могла бы купить море эликсира молодости и ни на цент не обеднеть. Их счет в Прескоттбанке равнялся цифре со многими нулями, а тут ему навязывали какие-то жалкие гроши.
— Спасибо, — растерянно пробормотал он, обращаясь к Цоле и Саше. Еще совсем недавно. Оуэн был полон желания предать суду весь табор Кондратовичей, а сейчас уже благодарил членов их семейства. Он посмотрел на Надю.
— Может быть, мы…
— Никаких может быть, Оуэн. Будьте любезны вернуть своей тете деньги вместе с нашими извинениями.