— Так вот, представляешь себе, — продолжает Уил, — я по собственной рассеянности «сел» на стул, который парой минут ранее придвинул к стенному шкафу, чтобы достать с верхней полки стопку тетрадей. — Смеется, потирает копчик. — Как раз в ту минуту, когда я с вытянутой от изумления и боли физиономией приземлился на пол, в кабинет вошла Гринлоу. У нее глаза полезли на лоб!

Рассеянно улыбаюсь, думая вовсе не о «синем чулке», Лауре Гринлоу, секретарше их декана. Все мои мысли о том, как черная рубашка, которую на прошлых выходных мы купили вместе, плотно обтягивает плечи Уилфреда, о том, как забавно на нем смотрится клетчатый передник, и о том, что его низкий голос звучит до невозможности ласково. У меня на душе скребут кошки. Чтобы чем-нибудь себя занять, я беру вторую разделочную доску и принимаюсь нарезать ломтиками моцареллу для бутербродов с тунцом, которыми занят Уил.

— Так что мне сегодня не до ипподрома, — усмехаясь, говорит он. — Я хотел было съездить туда просто, чтобы навестить Красавца, но что-то слишком плохо себя почувствовал. Решил отправиться домой и прилечь. — Он снова потирает низ спины тыльной стороной руки, испачканной тунцом.

До меня лишь теперь доходит, о чем речь. И кажется, что у меня тоже болит копчик. Подобное со мной случается нередко. Уил ранит палец ножом — и моя рука тоже начинает саднить, страдает зубной болью — и я чувствую, как ноют и мои совершенно здоровые зубы. Интересно, у всех ли так? Делается невыносимо, и я спешу прогнать грусть.

— Так почему же ты не лег? — спрашиваю как можно более ласковым голосом.

Уил кивает на бутерброды и улыбается открытой несколько усталой улыбкой.

— Захотел перекусить.

Нежно обхватываю руку, в которой он держит нож.

— Позвонил бы мне. Я сразу приехала бы и поухаживала за тобой.

Уил, смеясь, прикасается пальцем к кончику моего носа.

— Что-что, а ухаживать за больными ты, прости, не умеешь.