— Мэдж, — спросил он, пытаясь вернуть ее к реальности, — а где дети?

Она зажмурила глаза, чтобы прогнать видение. Снова открыла их. Но он по-прежнему был здесь. Нет, он не один из тех молодых парней. Не Джимми. Он старше его. Крупный мужчина. Сильный мужчина с широкими плечами и подбородком, которому позавидовал бы любой киногерой. А глаза! Мэдж решила, что она еще никогда не видела таких добрых глаз. Зеленые, как Карибское море по утрам.

Майкл подошел еще ближе, и она расплакалась.

— Ну, ну, Мэдж, — успокаивал он, поглаживая ее по руке. — Это всего лишь гроза, и она уже кончается. Все в порядке.

Он продолжал что-то говорить, держа ее руки в своих, и она уже не чувствовала страшного одиночества, а он терпеливо ждал, когда она перестанет дрожать и всхлипывать.

— Я вас не помню, — призналась она наконец, подняв к нему заплаканное лицо и смутно соображая, насколько старше он теперь выглядит. Годы сделали его мудрее, увереннее в себе и тверже, но в густых каштановых волосах и в усах проступили серебряные нити.

И еще морщинки. Везде. Те, что вокруг рта, превращались в ямочки, когда он улыбался. Мэдж нравились ямочки. Для нее это был символ чудачества, а Мэдж любила чудаков. Она нуждалась в чудаках.

— Я не помню, о чем мы говорили, не помню, как вы выглядели и куда ранены.

— Я знаю, — сказал он, улыбнувшись. Не двигаться. Не отступать и не слишком приближаться. Только ждать вместе с ней, когда пройдет дрожь, держа ее руки, чтобы она знала, что он с ней. — Я и не ожидал, что вы вспомните. Вы же сами сказали, что выхаживали многих.