Словно я снова стою под ударами боевого ремня, и они сыплются на меня, тяжелые и неотвратимые, и каждая основная стойка – удар, и каждый возврат из нее – удар, и вот я уже снова давлюсь собственным невыплеснутым криком, и падаю, падаю, глотая пыль… и стою, почему-то стою, и роса щекочет мои босые ноги. А младший ученик Дайр Тоари отрабатывает основное положение. Медленно и очень внимательно. Как и полагается новичку.

В тот страшный день, когда я поднял руку на Майона Тхиа – и бесповоротно разрушил весь свой прежний мир, а взамен сотворил… что же я такое сотворил?

Разве этого хотел – я? Разве я хотел – этого?! Разве мог хотеть?..

А кто меня спрашивал… Сотворил мир – так и живи в нем, демиург недобитый.

Шелестя травой почти нарочито, я прошел на площадку. Занял место напротив Дайра. Принял поклон своего ученика и отвесил ответный. Замер на мгновение, ловя еле ощутимый ветер.

И, когда ветер пришел, я весь без изъятия отдался его прохладным ладоням.

До рассвета, пока небо не забелело тусклым молоком, я плясал «Ветреный полдень».

А напротив меня, по другую сторону площадки, младший ученик Дайр Тоари отрабатывал основную стойку.

Молча.

Горькая мне выдалась ночь… да и утро, по правде говоря, оказалось не слаще. Я полагал, что застану у себя Тхиа с моим завтраком. Поболтаю с наглым мальчишкой, позлюсь на него – глядишь, и смою с души саднящую горечь.

Как же.

Дома меня дожидался только завтрак, и притом порядком простывший. Сам не упомню, как я его съел и каков он был на вкус. Я и не почувствовал. Ничего я не чувствовал. Совсем. Бывает иногда, если очень уж горького хлебнешь… вроде и есть во рту язык, и разговаривать он может, если сильно постараться – а мед от соли нипочем не отличит. Вот и я минувшей ночью горького хлебнул. Да так, что не язык у меня – душа отнялась. Вроде и ходить могу, и разговаривать… а внутри занемело все до полного бесчувствия… что вина глоток, что в рожу плевок – да какая разница, люди добрые!