Он уже сам начал дремать, когда почувствовал под рукой какое-то движение. Джим зашевелился под одеялом, упруго выпрямляясь и выбираясь из своего тёплого гнёздышка, придвигаясь ближе к лорду Дитмару и высвобождая своё тело из белья, как бабочка выпрастывает крылышки из ставшего тесным кокона. Доверчиво прильнув нагим телом к лорду Дитмару, он щекотно нащупывал губками его рот. Его глаза были полуприкрыты, он не вполне бодрствовал и не совсем спал. В этом полусне он обвивал лорда Дитмара, цепляясь за него, как вьюнок, прилаживаясь изгибами своего тела к изгибам его тела, стремясь слиться с ним в единое целое. Ощутив внутри себя мощный горячий толчок, биение крови и сладкое томление, лорд Дитмар не смог, не посмел оторвать от себя почти невесомые объятия, полусонные, бессознательно цепкие, и позволил совершиться тому, что заложила природа в их пульсирующие жизнью и жаждой единения тела.

Джима разбудил солнечный лучик, тепло щекотавший ему лоб и целовавший ему ресницы. Это был первый, густо-янтарный свет утра, проникший в распахнутое окно спальни вместе со свежим дыханием омытого вчерашним дождём пробуждающегося сада, стряхивающего холодные капли со своих листьев. Ещё охваченный сонной истомой, тёплой и густой, как карамель, Джим лениво отвернул голову от докучавшего ему озорного солнечного зайчика и закрыл глаза. Но, услышав рядом с собой чьё-то дыхание, открыл их снова.

Рядом с ним в постели лежал лорд Дитмар. В открытое окно проникали звуки и запахи утра, лился утренний свет: яркие оранжевые зайчики плясали под потолком, в саду вздыхал, расправляя свои лёгкие, ветерок. Верхушки деревьев уже горели солнечным золотом, тень аллей стала прозрачной, там и сям поблёскивали лужицы, а давно проснувшиеся цветы уже радовались наступающему дню. Одеяло доходило лорду Дитмару до груди, а его обнажённые плечи не были прикрыты. Он спал, чуть улыбаясь во сне, спокойный и умиротворённый.