— Я знаю, о чём ты думаешь, — проговорил Альмагир. — Сказать ему или не сказать, не так ли?

Джим молчал. Мокрые колонны блестели, цветы на клумбах пили влагу.

— Детка, ведь ты не виноват в том, что с тобой случилось, — сказал Альмагир. — И никому не придёт в голову тебя осуждать.

Джим с усилием выговорил:

— Альмагир, ведь я просил тебя не называть меня так.

— Как? — улыбнулся тот.

— Деткой.

— Но почему мне нельзя тебя так называть?

— Меня так называл… Фалкон.

Произнеся это имя вслух, Джим ощутил в груди глухую боль.

— Ах, вот оно что. — Альмагир обнял Джима за плечи, прильнул губами к его виску. — Но тогда тебе придётся запретить и все остальные нежные слова: ведь он наверняка называл тебя по-разному. Нет уж, детка… Позволь мне называть тебя так, как мне нравится.

Джим закрыл глаза.

— Альмагир, мне сейчас не хочется ни с кем разговаривать. Я хочу побыть один. Пожалуйста… Оставь меня.

— А если не оставлю?

— Тогда я сам уйду.

Джим вошёл в свою комнату и запер дверь, ведущую на лоджию. Забравшись на кровать, он обхватил колени руками. Но он забыл запереть другую дверь, и через минуту она открылась. Джим зажмурился, услышав шуршание накидки.

— Дорогой мой, прости мою назойливость… Но я уже давно вижу, как ты изводишь себя, и не могу на это спокойно смотреть. Я знаю… точнее, догадываюсь, что тебя так мучит. Ведь ты так ведёшь себя со мной, потому что я знаю?