Джим вздрогнул: проницательность Альмагира не знала границ. Альмагир грустно покачал головой.

— Мне жаль, что между нами выроста стена молчания… Ты жалеешь о своей откровенности? Боишься, что от меня это станет известно кому-то ещё, и это повредит твоей репутации и твоему счастью? Милый, ты действительно считаешь меня способным на это?

Джим не признавался себе, но в какой-то момент он действительно готов был так подумать. Сейчас же, глядя в любящие глаза Альмагира и видя в них нежный и грустный укор, он испытал угрызения совести.

— Джим, я желаю тебе счастья, — сказал Альмагир. — Самого большого, какого только может родитель пожелать своему ребёнку. Видя твои терзания, я не могу оставаться равнодушным. Всё, чем я могу тебе помочь, — это напомнить о том, что любовь великодушна и многое прощает. Если милорд Дитмар тебя действительно любит, твоё прошлое не будет иметь для него значения.

— А если… — начал Джим.

— Ну, а если возникнут всякие «если» — значит, не так уж он тебя и любит, и в таком случае не стоит жалеть о нём, — перебил Альмагир ласково, присаживаясь рядом с Джимом. — Впрочем, — добавил он с улыбкой, — у меня есть все основания подозревать, что чувства милорда Дитмара к тебе весьма серьёзны и выдержат такое испытание.

При слове «испытание» Джим вздрогнул. А Альмагир продолжал:

— Если ты будешь и дальше молчать, покоя тебе не будет. Сколько можно так терзаться? Ты и себя изводишь, и милорд Дитмар может заподозрить неладное, если уже не заподозрил. Ведь так? — Альмагир испытующе и проницательно заглядывал Джиму в глаза.

Джим вздохнул.

— Да… Он думает, что я его не люблю… И сомневается, что я хочу стать его спутником.

— Но ты не сомневаешься? — спросил Альмагир. Это прозвучало даже не как вопрос, а как утверждение.

— Сомневаюсь ли я? — воскликнул Джим. — Я хочу стать его спутником больше всего на свете. Я боюсь только, что он не захочет этого, если узнает… Альмагир, я очень этого боюсь! — И Джим всхлипнул.