— Она была вашей настоящей тетей?

— Нет. Просто мы так ее называли.

— Мы?

— Я и полдюжины других беспризорников военного времени, которых она подбирала тут и там, после того как русская армия заполонила нашу страну.

— А где были ваши родители?

— Я не знаю. Я никогда их не знала.

— Они погибли на войне?

— Этого я тоже не знаю. Мои воспоминания начинаются с тети Гертруды.

Ева вытащила еще одну сигарету из пачки, которую положил на стол Гэм, и прикурила у него. Она всегда будет вспоминать тетю Гертруду с благодарностью. Ни один лагерный чиновник никогда не помыкал ею. Большая светловолосая женщина с раскатистым смехом, разговаривавшая на венгерском, польском и немецком, Tante Гертруда точно знала, какое пространство и какое количество одеял и продуктов положено ей и полудюжине детей без матери и отца, согласно международному праву.

Tante Гертруда знала все, кроме одного: как вызволить своих подопечных из различных лагерей для перемещенных лиц, в которые их направляли.

Ева негромко продолжила:

— Потом, в тот год, когда мне исполнилось восемь, она умерла, и нас распределили между другими приемными родителями, а меня отправили жить с герром и фрау Врановыми.

— Они были добры к вам?

— По-своему, пожалуй, да. Но к тому времени они были в стольких лагерях для перемещенных лиц и так много лет, что для них все не имело особого значения.

…Мысли о герре и фрау Врановых заставили Еву вспомнить ту ночь, четырьмя годами позднее, когда герр Гауптман впервые вошел в ее комнатку.

— Ты рада меня видеть? — спросил он ее.

— Ja, Herr Schulmeister [Да, господин учитель (нем)], — сказала она…

Несмотря на ее усилия контролировать себя, рука ее дрожала так сильно, что ей было трудно попыхивать недавно зажженной сигаретой.

Озадаченный, но отнесшийся с должным вниманием к очевидной истерике, начинающейся у девушки, Гэм увел ее от темы приемных родителей: