— Наверное, лагерные чиновники пытались отыскать вашу собственную семью.

Ева снова совладала со своими чувствами:

— Да. Один раз в восьмилетнем возрасте и два раза в десятилетнем меня вызывали к лагерным чиновникам, которые давали мне конфеты и дополнительный паек Красного Креста и ОАБО [ОАБО — Объединенное американское благотворительное общество]. И заверяли меня, что по-прежнему пытаются отыскать моих родителей, но, хотя в Венгрии и есть город под названием Кошег, они не могут найти никаких документов о семье с такой фамилией.

— Кошег?

— Ева Кошег. Это было имя, выведенное на бирке, приколотой к плечику моего платья, когда меня нашла тетя Гертруда.

— Понятно.

— Но чиновники также говорили мне, что во время войны было сожжено, взорвано и уничтожено тем или иным способом столько документов, что, если документация относительно моей семьи не найдена, это еще ничего не значит. Они обещали продолжать поиски.

— И как долго это продолжалось, Ева?

Ева изучала кончик своей сигареты. Рассказ о герре Гауптмане не служил никакой конкретной цели. История с герром Гауптманом имела к данной ситуации не большее отношение, чем ни к чему не приведшее происшествие с мальчишкой в душевой. Джек Гэм не был ни ее священником, ни ее мужем. Он был всего лишь другом, у которого она пыталась получить совет.

Она сказала;

— Мне было уже четырнадцать с лишним лет. Ни миссис Шмидт из западноберлинского отделения Международного бюро по перемещенным лицам, ни лагерные чиновники не сумели отыскать какие-либо следы моей семьи. Я согласилась, чтобы меня удочерили Хоффманы из Анахайма, Калифорния. И они привезли меня в эту страну.

— Вы были счастливы с ними?

— Очень счастлива. Никто не мог бы любить меня сильнее. Они купили мне одежду и отправили учиться в школу. Это было все равно что попасть в другой мир. Да для меня так оно и было. Я узнала все о горячих сосисках, ночных девичниках и пикниках на Редондо-Бич и футболе. Когда я училась в последнем классе школы, я даже была капитаном болельщиков и участницей военного парада.