Поезд уже приближался к Пенсильванскому вокзалу, когда пошел легкий снег. Кэссиди хотела было позвонить Мабри и предупредить о своем приезде, но затем раздумала. Шон кичился своим хваленым ирландским гостеприимством, и никогда не отказывал в приюте заезжим друзьям и родственникам. Кэссиди знала, что в огромной отцовской квартире на Парк-авеню комната для неё всегда найдется, поэтому нисколько не опасалась нагрянуть без предупреждения; напротив, ей даже хотелось застать Шона врасплох, не дать ему времени подготовиться. Она прекрасно понимала, что и на этот раз отцу от неё что-то понадобилась, но только сомневалась, что дело и правда касается её профессиональных навыков. Шон всегда считал, что она напрочь лишена воображения и при каждом случае обзывал "моей маленькой мещанкой". Нет, если отцу от неё что-то и нужно, то только не редакторской помощи.
И это "что-то" должно быть для него достаточно важным, чтобы прикинуться больным и вовлечь в свою игру Мабри. Что ж, Кэссиди готова была сыграть с ним — хотя бы только ради того, чтобы удовлетворить собственное любопытство. День-два, не больше.
И, надо же было случиться, но когда Кэссиди уже подходила к подъезду отцовского дома со стороны Семьдесят второй улицы, Шон с Мабри как раз выходили на улицу.
— Кэсс, зайка моя! — радостно прогудел Шон, обнимая её. Кэссиди послушно замерла в его медвежьих объятиях; всякий раз бурная радость отца при их встречах почему-то не только трогала, но и раздражала её. Тем временем Шон отступил на полшага и нахмурился. — Так, дай-ка мне на тебя полюбоваться. Ну вот, опять поправилась! Неужели не знаешь, что худеть и богатеть женщинам можно до бесконечности? Послушай, Мабри, поговори с ней, пока она совсем в пышку не превратилась.