Я кивнула, затерянная в горьких образах. Стоять здесь, но быть иной, отверженной, иметь право лишь издалека смотреть на ход нормальной жизни, недостижимой для тебя, не быть ее частью.

Я примеряла это к себе, глупо, эгоистично, к моим неясным и смутным желаниям.

— Должно быть, это было ужасно, — сказала я. — Не думаю, что мы имеем право беспокоить здешних призраков, их души.

— Совсем нет. Они жили маленькой общиной, женились, имели детей. Конечно, детей у них тут же отбирали.

Какими бесчувственными могут быть мужчины! Он почувствовал мою реакцию:

— А конец был счастливым, — черные глаза светились лукавством. — Когда лечение проказы было найдено, всех забрали с острова, поместили в больницы и вылечили давным-давно. Ну, улыбнись!

Он мог осветить минуты моего самокопания хорошей шуткой. И вовсе Рикки не назовешь бесчувственным! Хотя однажды он и сказал, пожав плечами, что он — просто цикада, стрекочущая под солнцем, можно было заметить глубину в его взгляде и какое-то настороженное выражение глаз. Возможно, это смесь практичного отца-англичанина и матери-француженки, одаренной богатым воображением.

Мы поехали в Кноссус и нашли все так, как было описано в путеводителе. Бродили под жарким солнцем по развалинам, а голоса гидов, за плату старающихся донести до нас чудеса минойской культуры на десятках различных языков, были просто журчащим фоном.

Рикки сфотографировал меня, сидящую на поддельном троне царя Мидаса. Я спрашивала себя, будет ли Рикки вспоминать обо мне только как о девушке с темно-каштановыми волосами, в зеленом сарафане, смотрящей в объектив его фотоаппарата.

Я сняла его в солнечном свете при входе в лабиринт: легкий, улыбающийся образ на фоне оливково-зеленых холмов. Неужели это станет моей единственной памятью о нем?

Я с усилием отбросила угнетающие мысли: нельзя портить то, что должно быть счастливым днем. Но сознание того, что через 24 часа я должна вновь оказаться в Англии и, возможно, уже больше никогда не увидеть его, легло на меня тяжелым грузом.