То была не любовь; Андра знала, что такое любовь. Любовь она испытывала к своему дяде до того, как тот был объявлен вне закона, к отцу и брату до того, как они бежали в Америку, к матери, до того, как та умерла с горя.

Это было совсем другое чувство – беспечное, полное смеха и неожиданно вспыхнувшей страсти. Андру не тревожило, что он непременно уйдет; важно было одно – не упустить, пока не поздно, прекрасный миг, чтобы не умереть старой девой, измученной житейскими тяготами.

– Так что же насчет свадебного пледа? – поторопил он ее.

Она вздернула подбородок и посмотрела на гостя. Он стоял совсем близко. Она видела каждую прядь его волос, подстриженных, расчесанных и влажных, чувствовала запах вереска, кожи и мыла, ощущала ярость, которая питалась вызываемым ею желанием. Но Андра не отступила, и она не отвела взгляд. Она и забыла, что он так высок.

– Я не помню о нем, – солгала она. Он сразу же понял это.

– Вы не помните, – повторил он. – Вы не помните о гордости Макнахтанов.

– Не помню. – Снова ложь, но лучше солгать, чем признаться в упрямом решении никогда не помышлять и не говорить о замужестве и, самое главное, не представлять, каково это было бы – прожить всю жизнь с мужем. – Почему я должна помнить об этом старье? Оно спрятано где-то в сундуке, я никогда о нем не вспоминаю.

– Леди Валери сказала, что Макнахтаны вынимают его и показывают всем своим гостям.

– Я этого не делаю. – Ей очень хотелось выдержать его взгляд. Но синее пламя глаз прожигало насквозь, и нервы у нее не выдержали. Она отвела глаза.

– Трусиха, – еле слышно проговорил он.

Но она услышала. Она слышала все, что он говорил, жаль, не могла слышать всего, что он думает.