– Послушай, Шейла, – говорит Гарольд так же тихо и с мольбой оставить его в покое, которая сквозит в каждом звуке, быть может, против его воли.

Я смотрю на сказочный вход в отель, но ничего не вижу.

– Даже если бы ты и впрямь была в Берлине, у меня не было бы ни малейшей возможности с тобой встретиться. Я целый день занят, а вечером ужинаю с людьми, от которых зависит моя карьера. Освобожусь только ночью, не исключено после двенадцати, когда твой день рождения пройдет, а ты будешь спать. Милая!.. – чуть мягче прибавляет он, чтобы скрасить строгий тон своей пылкой речи.

Занят… карьера… – раздумываю я, кивая. Значит, правильно я догадывалась. У него всего-навсего дела. Стоило ли себя изводить?

– Я потом объясню, зачем сюда приехал, – ласково бормочет Гарольд, и мое израненное сердце будто смазывают целебным бальзамом.

Но успокоение непродолжительно: из трубки вдруг слышится странный стук, потом не то шипение, не то шелест. Перевожу невидящий взгляд на старинные фонарики, и мне чудится, что свет, потешаясь надо мной, едва заметно колышется.

– Все, Шейла, я и так опаздываю! Тут… гм… горничная, – торопливо и сбивчиво произносит Гарольд. – Потом поговорим. Обо всем!

– Угу.

– Да, поздравляю! – восклицает он, слава богу вновь вспоминая, какой сегодня день. – Отметим чуть позже. Разумеется, с шампанским и подарками!

Связь прерывается. Мое настроение, еще несколько минут назад столь боевое, вдруг падает до нуля. Проклятье! Если бы Гарольд прямо сказал, что охладел ко мне, хоть была бы определенность. А так… Будто варишься на медленном огне, такая это пытка – неопределенность.

Медленно вхожу в вестибюль, нимало не волнуясь, что швейцар у двери уже поглядывает на меня настороженно. Продолжать операцию, которая, по сути, еще и не началась, пропадает всякая охота, но я плыву по течению, слишком расстроенная происходящим.