— Мне будет… больно? — с трудом выдохнула Марина.

— Обычно никакой боли не бывает, — успокоил ее сэр Джон. — Я не буду утомлять вас медицинскими терминами, скажу только, что в какой-то момент сердце ваше просто остановится. Это может случиться с вами во сне, на прогулке, на танцах или когда вы просто будете сидеть.

— И это неизлечимо? — В голосе Марины сквозил ужас.

— Медицина в данный момент не знает никакого средства. Могу вам сказать совершенно точно, что это произойдет внезапно и что со дня установления диагноза до конца обычно проходит ровно двадцать один день.

— Двадцать один день… — слабым эхом повторила Марина.

Она шла через Слоун-сквер к Итон-Террас и слушала, как ее каблуки выстукивают на панели это роковое число. Двадцать один! Двадцать один! Двадцать один!

«Так, значит, — сказала она себе, — я умру пятнадцатого апреля.

А ведь она так любит это время года! Бледно-желтые нарциссы уже отойдут, сады будут в полном цвету, и каштаны вот-вот распустят свои свечки, а люди будут радоваться солнышку, по которому они так соскучились зимой…

Шестнадцатого апреля ее уже не будет, и она не сможет радоваться вместе с ними весне и солнцу!

Марина вынула ключ из сумочки и открыла дверь дома номер 68 на Итон-Террас.

Войдя в узкую прихожую, из которой была видна маленькая столовая и за ней крошечный кабинет, она отчетливо почувствовала тишину и пустоту этого осиротевшего дома.

Ах, если бы сейчас в гостиной сидела мама! Она бы кинулась к ней и со слезами рассказала обо всем, что случилось!

И мама протянула бы к ней руки и обняла ее крепко-крепко!

Но дом пуст, и никто ей не поможет. Снимая шляпу, Марина стала медленно подниматься наверх.

Каким-то уголком сознания она отметила, что ковер на лестнице совсем вытерт: должно быть, здесь побывало много народу, пока они были в Швейцарии. Но какое это теперь имеет значение?..