Если б взглядом можно было убить, Грейс бы это сделала. Она уже готова была сорваться с якоря и понестись неизвестно куда. У Грейс было оправдание – все-таки позади была трудная ночь, но она приказала себе сдерживаться. Если парень – наглое ничтожество – это его проблема, а не ее.

Джессика зашевелилась, и все внимание Грейс сосредоточилось на той, кому она принадлежала безраздельно, телом и душой, – на дочери.

Вид Джессики пугал ее. Сейчас дочь выглядела такой изможденной, такой хрупкой. Судорожные движения прекратились, и наступившая вновь неподвижность юного тела была для Грейс еще страшнее. Джессика никогда не была такой – всегда в движении, с искрой в распахнутых навстречу жизни глазах.

– Мам? – Джессика разлепила веки. О голубых весенних ирисах напоминал цвет ее глаз. Когда они были нормальными, а не мутными и подернутыми сероватой пленкой, как сейчас.

– Я здесь, Джесс.

Сознание медленно возвращалось к Джессике. Она уставилась на мать.

– Мне очень плохо, мам.

– Потерпи, малышка! Скоро все пройдет. Мы в госпитале, и все в порядке. Скажи, Джесс, ты колола себе инсулин?

– Кажется… Я действительно не помню. – Рот Джессики скривился, она несколько раз сглотнула. Грейс догадалась, что девочку начинает тошнить.

Она растерянным взглядом окинула стерильно-чистую палату и обнаружила в конце концов почти у себя под ногами широкое пластмассовое ведро с пластиковым мешком для мусора внутри. Джессика нагнулась над краем кровати, и у нее началась рвота.

– Могу я чем-то помочь? – Коп сделал шаг вперед и застыл. Зрелище вызывало у него явное отвращение.

– Нет.

Парой минут позже, опустошив желудок, Джессика опять упала на подушки. Грейс вынесла мусорное ведерко в вестибюль и отдала проходившему санитару.

Она вымыла руки, намочила бумажное полотенце и, возвратившись на свое место возле Джессики, с нежной заботливостью обтерла лицо и губы дочери.