До сих пор я действовал сообразно ситуации и мне не в чем упрекнуть себя: мне предложили участвовать в игре (если это действительно была игра), я согласился, и, кажется, даже вошел в раж.

— А сколько положил вам Соломон? — поинтересовался я, имея в виду своего предшественника.

— Прежний, две тысячи зеленью, — скромно потупилась старушка. Седые букли ее развевались на ветру.

— Как начальник Отдела безопасности мадам Ротенберг получает двадцать! — опять же к месту доверительно шепнул Тип.

— А работа, между тем, у меня ответственная, — продолжала старушка.

— Не пыльная, — ввернул Тип.

— Я полагаю, что вы, господин Трахтенберг…

— Не заговаривайся, бабка! — повысил голос Тип.

— Я полагаю, что вы, Ваше величество, примите этот факт во внимание, при рассмотрении вопроса о жаловании, — поправилась старушка, презрительно игнорируя своевременные замечания Типа.

Я не стал ничего обещать, а только неопределенно кивнул старой, которая, приняв, сей знак за царскую благосклонность, торжественно вопросила:

— Можно ли начинать, Ваше величество?

— Чего начинать? — не понял я.

— Как это чего, парад!

Час от часу нелегче, и все же я, наверное, у психов в гостях. Но как попали к психам эти красотки, может быть и они психички? Не хватало мне одной психопатки дома.

— Ах, парад. Ну что ж, давайте, парад так парад.

Старуха приблизилась к перилам и неожиданным хриплым басом рявкнула в микрофон:

— Гарем-м! Равнение направу. Интервал три шага. Поротно, строевым, с песня-ай… шагом… арш!

Тут вперед вылез Тип и в микрофон начал исполнять песню «А ну-ка, девушки, а ну, красавицы…»

Тип был директором императорской филармонии. Как я позже выяснил (и на что намекала бабка), он уволил в корыстных целях всех оркестрантов. Раньше в штате числилось восемнадцать музыкантов, и теперь этот прохвост работал за остальных. Он громко пел, успевая при этом подражать то звуку фагота, то флейты или валторны.