И она, в свою очередь, трогала, целовала, ласкала его губами и ладонями до тех пор пока Итан не задрожал от возбуждения, судорожно хватая воздух ртом.

— Довольно, дорогая, — хрипло сказал он. — Я больше не могу…

Она позволила ему совсем раздеть себя и, пробежав руками между ее бедер, мягким движением раздвинуть их. Слегка отстранившись, он сунул руку под подушку и после небольшой паузы вновь всем телом прижался к ней.

Почувствовав на себе пьянящую тяжесть его тела, Эбигейл с такой жадной и безоглядной страстью отдалась любовному порыву, что все остальное просто перестало существовать. И лишь когда уже было поздно, в тот миг, когда трепещущий, пульсирующий водоворот без остатка поглотил ее, где-то на краю сознания запоздало вспыхнуло: «Что же ты наделала?..»

Итан не выпускал ее из объятий всю ночь, а на рассвете разбудил поцелуем, и они снова занялись любовью, на этот раз с уверенным спокойствием любовников, которые умеют отдавать себя друг другу без остатка. Нежными прикосновениями, замедленными поцелуями и, наконец, глубокими настойчивыми толчками, которые довели ее до всепоглощающего экстаза, он подарил ей столько наслаждения, что, казалось, никогда больше она уже не сможет испытать ничего подобного.

Потом они долго лежали в тишине, не размыкая объятий, пока он не почувствовал вдруг влагу ее слез на своей груди.

— Что такое? — встревоженно спросил он. — Что с тобой? Я не сделал тебе больно?..

Эбигейл отрицательно покачала головой. Все ее мысли и чувства были так мучительно запутаны, что она не могла бы и сама сказать, отчего плачет. Она хотела бы остаться в его объятиях навсегда и чувствовала, что могла бы сделать это с полным правом, но все же в глубине сознания таилось ощущение какой-то неправды, которое страсть притупила лишь на время, но которое становилось все явственнее, угрожая перечеркнуть эту божественную ночь любви.