– Надеюсь, тебе не придется развешивать их на веревке?

Улыбка у Бена получилась немного кривой, что наверняка объяснялось сильной усталостью. Целыми днями он трудится в «Абигайль», нашем ресторане. Несомненно, приглашение к супружеской близости было продиктовано исключительно врожденным великодушием моего мужа, и я была бы законченной распутницей, если бы попыталась поймать его на слове.

– От фена волосы секутся, – мягко заметила я.

– Кошмар! – Вздернув левую бровь, Бен вышел.

– Добрых снов, дорогой! – прокричала я вслед.

Но Бен уже поднимался по лестнице.

Я люблю мою кухню по вечерам. Пузатый нагреватель устроился в уголке, как добродушный патриарх, купаясь в отблесках медных кастрюль и веселеньких тарелок в буфете. Кресло-качалка перед открытым камином приглашает к неторопливым раздумьям. Растения в эркере, где полновластно царит Тобиас, выглядят таинственными джунглями в миниатюре. Я и Тобиас – мы царствуем над этой тишиной, которую усиливает, но не нарушает закипающий, урча, как кошка, чайник.

Заварив чай, я поднялась по лестнице и на цыпочках пробралась мимо спальни в желто-голубую детскую. В бледном сиянии месяца я приблизилась к кроваткам близнецов, откинула прядь со лба Тэма, поцеловала пухлый кулачок Эбби. Счастье переполняло меня, – счастье, смешанное с печалью о мисс Банч, чья жизнь была целиком прожита в библиотеке и чья смерть вызвала лишь вежливое сожаление. Подобрав кролика Питера и сунув его под бочок Тэму, я постояла, пытаясь угадать, что снится моим крошкам, а потом вернулась на кухню.

Налив себе чаю, я открыла буфет, вынула коробку с печеньем и прошла в гостиную. Для человека, некогда бывшего весьма упитанным ребенком и отнюдь не угловатым подростком, нет более сладостного греха, чем тихий вечер наедине с едой, к которой неприменимы два слова: «овощная» и «постная». Разумеется, Бен не следил за тем, что я ем, и не взвешивал меня до и после трапезы. Моим надзирателем было чувство вины.