— Я же сказал ждать меня здесь.

Внутренне ежась, Милли выпрямилась.

Неважно, как бы ответила Джилли этому чудовищу в облике Адониса, а она, Милли, не потерпит, чтобы с ней разговаривали как с тупой побирушкой.

— Я помню. — Довольная тем, как сладко прозвучал ее голос, Милли, окончательно взяв себя в руки, спокойно добавила: — Мне нужно было в ванную. А теперь я готова принести извинения бабушке.

— Она тебе не бабушка. Не хочу, чтобы такая, как ты, употребляла это слово. — Чувственные губы презрительно скривились, длинные пальцы грубо сжали ее предплечье. — Ты будешь обращаться к ней по имени — Филомена, как обращалась всегда, а когда упоминаешь о ней в разговоре со слугами, называй ее «синьора Сарачино».

Откуда ему было догадаться, что, говоря это, он оказывает Милли большую услугу! Эта мысль грела девушку, пока итальянец почти тащил ее через покрытую причудливой резьбой дверь в просторную гостиную.

Высокие открытые окна смотрели на веранду, впуская мягкий весенний свет, игравший на зеркальных стеклах и изысканной инкрустированной мебели. Внимание Милли, однако, было приковано не к пышной обстановке, а к улыбающейся старушке в лиловых одеждах. Та сидела в троноподобном кресле, приветливо протягивая к ней руки.

— Джилли, нехорошая девочка! Убежала и даже слова не сказала! — Теплота тона и улыбка шли вразрез с содержанием этих слов. — Иди сюда, дай мне посмотреть на тебя.

Чувствуя спиной тяжелый взгляд темных глаз, Милли на ватных ногах двинулась вперед, сознавая, что стоит ей сделать что-то неправильно, и Филомена Сарачино тут же все поймет.

Хрупкие пальцы сжались на ее запястье, и Милли пронизало чувство душевной теплоты, и ей захотелось заплакать оттого, что теплота эта предназначалась не ей, а ее сестре. Джилли ничего не стоило вмиг очаровать клиентку, достаточно было шевельнуть наманикюренным пальчиком.

— Ты обрезала волосы. Зачем ты это сделала, дитя мое?