- Я вам не верю, - лениво, а может быть, томно отбросила она неприятное обвинение.

- Почему же не верите?

- Я молодая женщина...

- Но я уже не молодой.

- Я недурна...

- Зато я в очках.

- Я говорю по-английски.

- А я и по-русски ошибки делаю.

- Я играю на пианино...

- А я и на однострунной балалайке не сыграю.

- Я училась фигурному катанью...

- А я и простому, прямолинейному не учился.

- В конце концов, у меня высшее образование и я хороший специалист по криогенным установкам...

- А я ничего не понимаю в этих установках, и мой холодильник до того разболтался, что ходит по кухне.

- Что вы всем этим хотите сказать?

- Только то, что сказал, - нам с вами совершенно не о чем говорить.

Она, словно разрешая недоумение, медленно сняла свою могучую шапку - и открылось лицо, ничем не придавленное сверху...

Рябинин смутно отличал симпатичность от красоты. Возможно, она считалась бы красавицей, не коробь ее губы жесткие знаки надменности. Темные волосы и короткая, почти спортивная стрижка. Большие серые глаза, которые она то прищуривала, то расширяла, словно хотела испугать следователя. Арочки выщипанных бровей. Тонкий, стремительный носик. Белые худощавые щеки. Крашеные губы, казалось, куда-то тянутся - грешные губы. Она была бы красива, не коробь ее эти губы жесткие знаки надменности. Впрочем, знаки могли видеться лишь Рябинину.

Ей было лет двадцать пять.

- Вероятно, вы встречаете людей по одежке, - она расширила глаза, и те заиграли стеклянным блеском.

Странная гостья каким-то чутьем уловила источник его неприязни - не женским ли? Но она забыла про лицо, которое ярче любой одежки.

- Кстати, встречать по одежке не так уж глупо, - улыбнулся Рябинин.

- Внешность обманчива, Сергей Георгиевич.