Слышать униженные просьбы и мольбы Чарли Кэрол было так же неприятно, как ему — их произносить. Он был сам на себя не похож — такого Чарли Кэрол не знала, однако, судя по всему, он был преисполнен решимости не дать ей ускользнуть, не попытавшись уговорить или, на худой конец, разжалобить ее. Слушать его Кэрол было не просто противно — ей было по-настоящему страшно за него, хотя Чарли все же каким-то чудом удержался и не пригрозил ей совершить самоубийство. И все же она знала, что Чарли старается напрасно и что своего решения она не изменит, Воскресным вечером, когда Кэрол уходила, Чарли все же извинился перед ней. Выглядел он ужасно, дай Кэрол, которую его негромкие слова настигли уже в дверях, была выжата как лимон.

— Прости, Кэрол, — сказал он, — я вел себя, как настоящая задница, и наверняка испортил тебе выходные. Я просто не понимаю, что со мной творится. Каждый раз, когда я вижу или слышу тебя, я буквально схожу с ума.

Это были первые его нормальные слова с тех пор, когда в субботу утром они начали переписывать вещи и решать, кому что достанется.

— Я все понимаю, Чарли, — ответила она. — Я знаю, как тебе трудно, но…

Кэрол не договорила. Ей тоже было очень и очень нелегко, но она всерьез сомневалась, что Чарли это понимает. А он и не пытался ничего понять. С его точки зрения, все выглядело предельно просто: Кэрол уходила от него к другому, уходила по своей собственной воле. С самого начала у нее был Саймон, и поэтому она ни минуты, ни секунды не чувствовала того обжигающего одиночества, которое покрывало смертоносным пеплом равнину его души. Рядом с Кэрол постоянно был человек, способный и поддержать, и утешить ее, если ей вдруг становилось трудно и тоскливо. У Чарли не было никого. Всего, чем он дорожил в жизни, Чарли лишился в одно мгновение, а начинать новую жизнь не хотел, отчаянно цепляясь за призрачную надежду, что, может быть, произойдет чудо, и все вернется на круги своя.