Бросив взгляд на приглашенных, Оливия подумала, что их сарафаны – пусть дешевые, слегка помятые от долгого путешествия и влажные от духоты – в этом пестром сообществе никого не удивят. Гости были одеты кто во что горазд – от вечерних туалетов до разноцветных шорт и маек. Да какая разница, как они одеты, тут же мысленно оборвала себя Оливия. Они же не на вечеринку приехали. Ее слегка удивило собственное беспокойство по поводу уместности ярко-розового хлопчатобумажного сарафана на этой вечеринке. Похоже, что та модница, какой она была когда-то, еще жива где-то внутри. В последние годы Оливию куда больше беспокоила цена новой вещи, чем ее соответствие последней моде. Сэкономить на чем-нибудь столько, чтобы иметь возможность часто делать обновки, не получалось, а те крохи, которые ей все-таки удавалось отложить, как правило, уходили на Сару.

Сара, малышка, ее любимица и ее судьба… Она заслуживает куда большего, чем может предложить ей ее неудачница мать.

Оливия облегченно вздохнула, поймав на себе пару-тройку обращенных к ним неузнающих взглядов. Скорее всего, среди приглашенных должно быть много ее знакомых, но то ли за давностью лет, то ли из-за неяркого света, то ли от волнения она никого не могла вспомнить по именам. Да и ее, похоже, тоже никто не узнал.

Многие из гостей уже направлялись к парковке у Большого дома, и движение в сторону шоссе становилось все оживленнее. Переведя взгляд от слепящих автомобильных фар в сторону беседки. Оливия увидела знакомую фигуру деда, или, точнее, сводного деда, и почувствовала, как одновременно радостно и тревожно дрогнуло ее сердце. Она замедлила шаг, вглядываясь в знакомый облик. Даже в свои восемьдесят семь – а ему должно быть именно столько сейчас – он был выше человека, с которым беседовал, хотя и показался ей похудевшим и немного ссутулившимся по сравнению с тем, каким она его помнила. Да и возраст, несомненно, давал о себе знать.

«Да, меня слишком долго не было», – подумала Оливия, и сердце снова кольнуло. Она любила его всегда. Не важно, любил ли он ее – а Оливия сомневалась, что любил, – какое счастье, что она снова, вернувшись, видит его!