– Нет, там настойка мандрагоры, черная и противная. Я сам себе ее прописал. Заметил, что она не только разжигает желание – это знает любой мальчишка, которому стукнуло двенадцать лет, – но, что удивительно, еще и притупляет боль. – Он лукаво взглянул на нее, и оба рассмеялись.

– Царевна Тадухеппа привезет тебе Иштар

– Еще бы этот скряга, митаннийский царь, не был милостив. Я отослал ему его драгоценную Иштар, покрыв ее золотом, да еще гору слитков в придачу. Теперь я снова озолочу его, на этот раз благодаря его дочери. Надеюсь, она стоит того. – Он выдернул свою ногу из рук слуги. – Хна высохла, и на другой ноге тоже. Убирайся. И ты убирайся! – прикрикнул он на раба, подрезавшего фитильки.

Когда слуги, шаг за шагом отступая по мозаичным плитам, наконец, вышли и дверь за ними бесшумно закрылась, Аменхотеп успокоился.

– Итак, моя Тейе, что у тебя на уме? Ты же пришла сюда не для того, чтобы предаваться любовным утехам со старым жирным богом с гнилыми зубами.

Она быстро справилась с чувством тревоги, которое испытывала всякий раз, когда он так говорил. Он был проницателен и хладнокровен, этот человек, испытывавший жестокое наслаждение при созерцании человеческих несовершенств, даже если это были его собственные несовершенства, и он лучше, чем кто бы то ни было, понимал всю ироничность этого своего описания. Потому что в Нубии, близ Солеба,

– Мне нужно поговорить с тобой наедине, Гор. Будь добр, отошли его, – сказала Тейе, кивнув на спящего мальчика.

Аменхотеп удивленно поднял брови. Он с неожиданной легкостью поднялся с кресла, откинул покрывало на ложе и нежно положил руку на голый бок спящего ребенка.

– Просыпайся и уходи, – сказал он. – У меня царица.

Мальчик со стоном перевернулся на спину и открыл темные, обведенные черной краской глаза. Увидев Тейе, он отстранился от фараона, соскользнул на пол, преклонил колени и, не сказав ни слова, вышел за дверь.

– Он старше, чем кажется на первый взгляд, – бросил Аменхотеп, даже не думая оправдываться. – Ему уже тринадцать.