Фараон выпил, скривился, потом рассмеялся.

– Пожалуй, это единственная смерть, которая потрясла меня. Он был уже так стар, когда я взошел на трон, что я был уверен, будто он уговорил богов даровать ему бессмертие. Их магия оберегала его жизнь целых два царствования до меня. Ни один прорицатель в Египте, с самого его основания, не обладал таким редким даром провидения.

– Он был родом из бедных крестьян Дельты и не имел права вмешиваться в такие важные вопросы, как престолонаследие.

– Почему? Как оракул сфинкса и глашатай воли Амона он был так же искусен, как и любой другой. Его предсказания сбывались на протяжении без малого восьмидесяти лет.

– Все, кроме одного, Аменхотеп.

Фараон поджал губы и беспокойно заерзал на сухих листьях и увядших цветах.

– Пока я жив, мне грозит опасность; посему, предваряя твой вопрос, отвечу: нет, я не стану освобождать мальчишку.

– Почему ты не хочешь признать его своим сыном?

– Мой сын мертв, – отрезал он. – Мой Тутмос – красавец-охотник, он так искусно владел кривой саблей… Девять лет назад треснувшая ось колесницы, которая швырнула его навстречу смерти, разрушила цепь прямого престолонаследия в Ехите.

– Ты, упрямец, все еще лелеешь горькие мечты о том, чего не случилось. – Она говорила намеренно резко, зная, что даже тень волнения в ее голосе вызовет у него презрение. – На тебя не похоже так долго таить обиду на судьбу! Или ты до сих пор злишься на сына Хапу за то, что тот не сумел предсказать кончину Тутмоса? – Она наклонилась к нему. – Аменхотеп, почему твоя печаль так неизбывна? Почему ты не можешь признать, что юноша, которого ты держишь в гареме, – наш с тобой сын, последний мужчина в нашем роду и поэтому имеет право унаследовать трон Египта после твоей смерти?

Аменхотеп вертел в руках чашу, не глядя на нее.

– Я хотел убить его, когда оракул сообщил, что увидел в чаше Анубиса. Тот день до сих пор живет в моей памяти, Тейе.