Она даже глаза открывать не стала, хотя страшно уже не было. Просто если бы открыла – ворох исчез бы, а так она проигрывала его опять, и опять, и с каждым словом по сердцу будто костяшками пальцев проводили, и от того оно оживало, омывалось свежей кровью, и начинало стучать сильнее и сильнее. Было сладко – ах, как сладко внутри. Будто не кровью, а нежным сиропом покрывается сердце, будто сладость током проходит от кончика языка к животу. Никогда прежде она такого не чувствовала.

Сколько минут (а то и часов) прошло, прежде чем ноги снова обрели опору, Женька не знала. Показалось: всего секунд пятнадцать, не больше. Однако, открыв глаза, она увидела, что на улице уже стемнело.

Прямо перед глазами оказалось вдруг крыльцо общаги, и его ступеньки ринулись навстречу. Сильные руки снова обхватили Женьку, не дав упасть, и ощущение в сердце вернулось.

– Хочешь, донесу тебя до комнаты? – Прозвучало сзади, и Женьку вдруг затошнило. Голос был взволнованный, испуганный, неуверенный и больной. Оборачиваться не хотелось, но выбора не было.

– Не надо, – взяв себя в руки, Женька всё-таки обернулась и высвободилась из Лёкиных рук, – спасибо за помощь.

– Не за что.

Еще секунду они стояли на крыльце и смотрели друг на друга, старательно избегая пересечься взглядами, а когда эта секунда прошла, Женька начала свое медленное восхождение по ступенькам. Она знала, что путь будет долгим и трудным, но выбора и правда не было – допустить, чтобы вся общага увидела, как Лёка тащит её в комнату, она не могла.

Ноги почти не слушались – сказалась не только боль, но и многочасовое сидение в холодной воде. Каждый шаг давался с большим трудом, а вокруг, как назло, никого не было. Даже вахтерши не оказалось на месте, а ведь сегодня дежурила Альбина, и её вполне можно было бы попросить о помощи.

Женька доковыляла до лестницы на второй этаж и заплакала, прислонившись к перилам.