Хель прибила ладонями затлевшие волосы и даже не почувствовала боли. Горький дым раздирал горло и наворачивал слезы на глаза. Огонь прыгал в опасной близости от тел.

Саент сильно сжал ее руку:

— Девонька, терпи…

Хель сидела, накрывшись чистой рубашкой, у стола. Груду головешек с середины комнаты убрали, и о ней напоминали только едкий запах и черное пятно копоти да слезящиеся глаза. Несколько ожогов смазали маслом и перевязали.

— Даст Милосердная, обойдется. Тебе бы в постель, Хозяйка.

Хель дернула плечом.

— К тебе шествие.

— Смеешься…

— За разбой, учиненный в Храме.

Хель подскочила.

Саент ухмыльнулся.

— Я их затолкал в отстойник. По нарушению указа о сборищах. О храмовниках дознание ведется.

— Если что — сразу ко мне. И глашатаев на все перекрестки. Пусть не рядятся невинными.

— Сделано.

Саент посмотрел на нее с любовью. Всю бы кровь отдал по капле, чтобы с девочкой не случилось худого. И так сколько пережила… Ну, время покажет.

Как же им не хватало этого времени!

— От Антонии хартия. И Райнара.

Хель улыбнулась, вспоминая корявые строчки сына. Скучает, любит. Счастье, нет малыша в этой заверти.

— Спасибо, Саент.

— Не за что, Хель.

Они переглянулись, улыбнувшись друг другу.

Весть о морне застала Мэя на охоте. Бледный, как крашенина, гонец бухнулся в ноги владетельного бургомистра, с трудом выталкивая из горла слова. Мэй побледнел не меньше гонца и погнал лошадь в город. Когда ее уводили от крыльца, лошадь хромала и с губ падала кровавая пена.

Следующие три часа ратуша и общинные амбары напоминали свепет с забравшимся внутрь медведем. Заполошно гремели колокола. Гонцы на свежих конях помчались дальше, на Эрнар и Резну, а на Хатан потянулся обоз с мясом и зерном в окружении дюжей ландейлской гвардии. Мэй с небольшой свитой вырвался вперед. Каждый из всадников вел с собой двух поводных коней. Ехали без остановки днем и ночью, еще с ними мчалась половина ландейлских лекарей.